А на стадионе около госпиталя уже собралась толпа. Наши в халатах, другие в форме, солдаты из разных частей. Кругом слышим беспорядочную стрельбу. Майор влез на ящик и объявил: — Товарищи! Фашистская Германия капитулировала! Ура! Все закричали, бросились обниматься. Майор выстрелил вверх, нашелся еще кто-то с оружием. Салют слабенький, мы госпиталь. Долго еще не хотели расходиться, с трудом удалось отправить сестер и врачей. В перевязочной Лида уже успела перевязать почти всех, кто лежал на столах. Я поздравил их с победой. Шура Маташкова заглянула в перевязочную: — Николай Михайлович, пойдемте к Зое… — А что, плохо? — Нет, нужно ей сказать… просила. Вы лучше скажите. Она лежала одна в маленькой палате, бледная с синевой, глаза закрыты, и даже не знаешь, жива ли. Шура шепчет: — У нее озноб был в восемь часов… Теперь забылась. Но очень просила разбудить… — А может, не будить? Проснется — скажем. — Разбудите, Николай Михайлович… Пожалуй, может и не проснуться сама. — Зоя, Зоечка! Чуть приоткрыла веки. Облизала сухие губы. — П-и-ть… Шура напоила ее из поильника морсом. Глаза совсем открылись. Взгляд осмыслился. — Зоя, Германия капитулировала! Поздравляю тебя с победой! Оживилась, улыбнулась болезненной, робкой улыбкой. Слеза поползла из угла по виску вниз. — Позд-р-а-в-ляю… и вас поздравляю… Дождалась… Теперь бы поправиться… Сел около нее на кровать, взял руку, тонкую, бледную, бескровную, с грубой кожей на ладони, с короткими неровными ногтями… Говорил, утешал.,. — Ты усни, Зоечка… набирайся сил… И она уснула… К вечеру был еще один озноб, после которого полный упадок сил и сердечная слабость… Ничего сделать не могли. Это была последняя смерть в нашем госпитале. Но горя не было. Все так переполнились счастьем, что ничем не затмить радость. Просто не верилось: «Уже не убивают!» Днем 9 Мая заканчиваются мои военные записки.