Середина апреля, садики около хат покрылись легчайшим зеленым пушком, распускаются почки. Солнце светит и греет. Пахать надо. Но никто не пашет в деревне по имени Кубань, хотя возвращаются жители, собираются восстанавливать колхоз. Грязь. Страшная грязища. Проселочные дороги совершенно непроезжие. Только „студебеккеры“ медленно плывут в море грязи. „Кубанский университет“ закончил работу. Принял экзамены. Доволен. Теперь у нас будут понимающие сестры. Прислали двух врачей-мужчин. Один — «холодный уролог» из Москвы, другой—не поймешь кто. Временный персонаж… Уролог — Г-г, лет сорока, толстоват, был в полку. Так там намерзся за зиму, что даже около печки не расстается с меховым жилетом и наганом. «Холодный»—потому что лечил, не оперируя. С 20 апреля целый месяц провел на курсах ведущих хирургов в Ельце, при фронтовой госпитальной базе типа Калуги. Домой возвращался на санитарном самолете. Впервые в жизни. Лежал в ящике, где раненых возят. Понравилось. Жаль, мало этих самолетов. Добрался в полночь. Сухо, тепло, сады… Домов не видно: деревня разрушена в зимнее наступление. С трудом нашел в этой странной пустыне наш госпиталь — палатки увидел. Сердце билось, будто домой возвращаюсь после долгой отлучки. Тут же ночью все осмотрел… Разбудил перевязочную команду — они спят в маленькой лагерной палатке. Выскочили в рубахах, обцеловали меня. И сразу показывать. Как же, без меня развертывались, сами. — Деревня совершенно разрушена, только кое-где остались саманные стены. Сколько навозу вывезли из хлевов. Сколько потрудились, пока крыши над этими стенами возвели. Зато не госпиталь — картинка! Но мы, перевязочная, в палатках.