У меня растут два внука. Старший, радиоинженер, увлекался своими диодами и триодами еще в школе; пока учился, нахватал разных грамот и дипломов. Тем с большим огорчением мы наблюдали за младшим. Учителя жаловались, что он невнимателен на уроках, родители искренне радовались каждой его четверке. Но вот что-то произошло, и Женька увлекся астрономией. И нет мне теперь от него спасения. Он задает массу вопросов, один сложнее другого, уверенный, что дед должен знать все. Я же не могу ответить на большинство. Недавно ему подарили подзорную трубу. Не могу описать его радости и наших тревог: ночи напролет внук пропадает на крыше, вперившись в звездное небо. Летом мы собрали его к бабушке на Камчатку, а трубу (она тяжелая) решили не давать. Куда там, скандал! Чего ему делать без трубы, категорически заявил он. Так я стал свидетелем преображения человека, впервые соприкоснувшегося с ничем не заменимой радостью научного поиска. И, несмотря на опасения за здоровье внука (он у нас не из крепкого десятка), я верю, что этой радости он теперь не изменит никогда. Когда жажда познания проявляется сильно и с годами не ослабевает, тогда и только тогда рождается настоящий ученый. Потому что основной стимул для него — интерес к тому, чего он еще не знает. В этом интересе проявляется естественный инстинкт человека. Иван Петрович Павлов считал, что такой интерес существует, в примитивной, разумеется, форме, уже у высших животных, и назвал его ориентировочным рефлексом, или рефлексом «что такое?». Конечно, когда результаты экспериментов не только добавляют новое в копилку общечеловеческих знаний, но и приносят ощутимую практическую пользу, это служит мощным стимулом в работе. Правда, ученый далеко не всегда знает наперед, что даст обществу то или иное исследование (я не говорю о морально-этическом аспекте развития науки, в последнее время широко обсуждаемом на страницах газет и журналов). Вот известный пример. Мы чтим Пастера за его работы, положившие начало новой эре в медицине.